Что-то похожее на ядро гигантского грецкого ореха

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Альберто Анджелини. Сергей Эйзенштейн. Психоанализ и психология. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2026. Перевод с итальянского Марии Ляпуновой под редакцией Анастасии Голубцовой

Как уже отмечалось, в историческом и концептуальном плане наибольшее влияние на зрелого Эйзенштейна в области психологии оказали два выдающихся деятеля (и его близких друга) — Лев Выготский и Александр Лурия.

Наиболее значительный теоретический вклад принадлежит Выготскому, самой значимой научной фигуре, «Моцарту» от психологии двадцатого века, чьи исследования породили «культурно-историческую концепцию» и оказали большое влияние на различные направления современного знания. «Выготский, — пишет Мекаччи, — внес ценный вклад в эстетику, лингвистику, психологию и психиатрию». Как уже было сказано, для Выготского, как и для Эйзенштейна, проблема метода исследования является основной предпосылкой для дальнейшей работы. В труде «Мышление и речь» (1934) первой проблемой, которую ставит перед собой автор, становится наиболее подходящий метод решения «вопроса об отношении мысли к слову». Выготский стремится не разбивать «психические целые» на элементарные составляющие, то есть на мышление и язык. Подобная аналитическая перспектива не решает проблему, поскольку не способна сохранить в каждом элементе «свойств, присущих целому как таковому». «<…> Психология, которая разлагает речевое мышление на отдельные элементы в поисках объяснения его самых существенных свойств, присущих ему именно как целому, тщетно потом будет искать эти элементы единства, присущие целому. В процессе анализа они испарились, улетучились, и ему не остается ничего другого, как искать внешнего механического взаимодействия между элементами, для того чтобы с его помощью реконструировать чисто умозрительным путем пропавшие в процессе анализа, но подлежащие объяснению свойства. <…> анализ этого рода, прилагаемый к психологическим целостным образованиям, тоже не является анализом, способным выяснить нам все конкретное многообразие, всю специфику тех отношений между словом и мыслью, с которыми мы встречаемся в повседневных наблюдениях, следя за развитием речевого мышления <…> Этот анализ также по существу дела в психологии превращается в свою противоположность и, вместо того чтобы привести нас к объяснению конкретных и специфических свойств изучаемого целого, возводит это целое к директиве более общей, к директиве такой, которая способна нам объяснить только нечто, относящееся ко всей речи и мышлению во всей их абстрактной всеобщности, вне возможности постигнуть конкретные закономерности, интересующие нас». Ранее подобная критика уже звучала в восьмой главе работы «Исторический смысл психологического кризиса» (1927).

Важно подчеркнуть, что для Выготского элементом, обладающим всеми основными свойствами целого, «единицей, которая далее неразложима и в которой содержатся свойства, присущие речевому мышлению как целому», является внутренняя речь. В ней и следует искать смысл отношения между мышлением и речью, поскольку значение слова — это обобщение, то есть способ отражения действительности, отличный от ощущения и восприятия. По мнению Выготского, в этот момент происходит диалектический скачок, доступный исключительно человеку: появляется способность обобщать действительность. «По-видимому, есть все основания допустить, что это качественное отличие единицы в основном и главном есть обобщенное отражение действительности. В силу этого мы можем заключить, что значение слова, которое мы только что пытались раскрыть с психологической стороны, его обобщение представляет собой акт мышления в собственном смысле слова. Но вместе с тем значение представляет собой неотъемлемую часть слова как такового, оно принадлежит царству речи в такой же мере, как и царству мысли. Слово без значения есть не слово, но звук пустой. Слово, лишенное значения, уже не относится более к царству речи».

Обобщение способствует рождению речи и подпитывает стремление человека к социальной жизни. Овладение речью позволяет совершить диалектический скачок, обеспечивающий переход от элементарных, инстинктивных психических функций к высшим функциям обобщенного мышления. Здесь Выготский формулирует динамическое представление о сознании, содержащее идею развития, которая применяется к значению слова как единству речи и мышления. Само сознание всегда рассматривается через призму его принципиально исторической природы.

Когда Эйзенштейн ставит перед собой проблему теории монтажа, ему приходится столкнуться с необходимостью лингвистической теории кино. Интеллектуальное кино, где фильм понимается как выражение сознательной и организованной мысли, не соответствует идеям Выготского и психоаналитической концепции бессознательного. Репрезентация эмоций сразу поднимает вопрос о «внутреннем монологе». Исследования Выготского рассматривают «внутреннюю речь» как более свободный инструмент коммуникации по сравнению с жесткими ограничениями чисто рационального мышления. Таким образом был найден выход из лабиринта проблем художественного творчества, которые влекли за собой серьезные философские следствия. В первую очередь речь идет о необходимости преодолеть метафизический философский дуализм, в рамках которого возникал неразрешимый конфликт и в конечном счете разрыв между первичными эмоциональными и высшими интеллектуальными функциями. Выготский поддерживал идею о единой и динамической природе сознания. В психологических терминах это отвечает потребности достичь синтеза, конкретного и не теоретического, в котором искусство и психология могли бы вступить во взаимодействие. Стремление к такого рода синтезу широко поддерживали те, кто всерьез разделял положения диалектического материализма, — например, Эйзенштейн и Выготский. Психология, изучающая сознание, в котором эмоции и мысли сосуществуют, могла бы использовать целый ряд аспектов подобного синтеза. Присутствующая у Эйзенштейна идея о «двуедином движении» демонстрировала и воплощала этот синтез в искусстве. Данная идея должна была реализоваться в одновременной направленности психики кверху и книзу.

Взгляды психолога и режиссера были схожи, поскольку оба они методологически выстраивали свои исследования в парадигме диалектического материализма. Философская убежденность в том, что развитие природы и истории общества происходит посредством не только количественных, но и качественных скачков, отдаляет Выготского от предложенной Павловым схемы «стимул — реакция». Последний описывает чисто механическую модель функционирования человека. Качественное измерение, свойственное диалектике, чуждо механицизму. Эйзенштейн, в свою очередь, стремится к органической концепции произведения искусства, существование которой предполагает диалектика. Под органичностью подразумевается подчинение законам, регулирующим становление природы и истории. Они диалектичны сами по себе. В любом случае встает необходимость определить соотношение между субъективностью и объективностью, между внутренним и внешним — соотношение, которое всегда следует понимать как динамическое. В психологии, как и в искусстве, динамика диалектического процесса задает ход эволюции, которая приводит к порождению как сознания, так и искусства. Действительно, для Выготского уже в «Психологии искусства» (1925) поиск законов, способных объяснить функционирование сознания, идет параллельно с установлением законов, которые могут объяснить ход художественного процесса.

В тот же период другом режиссера был и Александр Романович Лурия, один из основателей современной нейропсихологии и сторонник идей Выготского. Они вместе выдвигали различные образовательные и научные инициативы. На протяжении большей части жизни Эйзенштейна их с Лурией связывала крепкая дружба. Лурия упоминал Эйзенштейна в своей книге о знаменитом мнемонисте С. В. Шерешевском, вспоминая, что режиссер интересовался явлением синестезии, фигурировавшим в клиническом исследовании этого человека с феноменальной памятью. Эйзенштейн в своих записях упоминал Шерешевского в том же контексте. Однако имя Эйзенштейна не появляется в автобиографии Лурии, притом что в ней фигурирует множество выдающихся деятелей русской культуры и науки. По мнению Мекаччи, причина в том, что психолог долгое время тщательно избегал любых упоминаний о личной стороне своей жизни — не из скромности и сдержанности, а по «политическим» мотивам, не желая касаться деликатных вопросов. В данном случае речь идет о давно тлевшем антисемитизме, который вновь разгорелся в 1948 году и достиг апогея в 1952–1953 годах, вылившись в репрессии врачей еврейского происхождения, обвиненных в заговоре против Советского государства. Кроме того, продолжались нападки на пробуржуазные и западнические культурные явления. В результате преследованию подвергались те, кто проявлял хоть малейший интерес к психоанализу, виновному в том, что он возник и укоренился в западной культуре, в еврейской и буржуазной среде.

Взаимоотношения Эйзенштейна и Лурии стали известны исследователям истории русской психологии и лингвистики после второго издания «Психологии искусства» Выготского в 1968 году. Для новой редакции текст был переработан с учетом не только машинописи самого Выготского, на которой базировалось первое издание 1966 года, но и другого машинописного экземпляра, с рукописными исправлениями и пометами Выготского на полях. Этот текст находился в личном архиве Эйзенштейна и был обнаружен Н. И. Клейманом. Новое издание «Психологии искусства» Выготского было дополнено внушительным комментарием лингвиста Вяч. Вс. Иванова. Последний не раз возвращался к теоретическим взаимосвязям между школой Выготского и российским режиссером и к его проекту систематического сотрудничества с Выготским и Лурией с целью изучения кино в психологическом ракурсе. В книге по русской семиотике (1976) Иванов подчеркнул влияние психологии на творчество Эйзенштейна. Эта работа позже стала отправной точкой для ряда исследований о взаимодействии психологии Выготского и эстетики Эйзенштейна.

Лурия до конца жизни консультировал и направлял Эйзенштейна в области психологии. В ноябре 1947 года режиссер «по просьбе А. Р. Лурии» начал систематизировать заметки на тему психологии искусства, которые собирал с 1940 года. Кроме того, он подготовил развернутый план лекций по этой теме, которые должен был вести в Московском институте психологии для учеников своего друга. Вероятно, чтобы помочь ему в этом, Лурия передал Эйзенштейну машинописный текст «Психологии искусства» Выготского. К сожалению, лекции не состоялись, поскольку Эйзенштейн умер в ночь с 10 на 11 февраля 1948 года. Вот печальное воспоминание о смерти режиссера, оставленное дочерью Лурии Еленой, которая не обходит вниманием и «страшные годы» сталинизма:

«Смерть Сергея Михайловича была горем и нашей семьи. Я помню, как папа позвал меня в кабинет, усадил рядом с собой на диван и необычным для него ровным голосом медленно сказал: „Сегодня ночью умер Сергей Михайлович“… За окном был серый зимний день, в папином кабинете — полутемно. У меня перед глазами замелькали снопы светло-синих искр, и я почувствовала, что через тело прошел электрический ток, как было в раннем детстве, когда я засунула ножницы в штепсельную розетку. 

Папа казался сосредоточенно спокойным. Как я поняла потом, он никогда по-другому и не проявлял своего горя: никогда я не слышала от него в тяжелые минуты громких слов, горе было внутри него <…> Сергей Михайлович был папиным другом; их связывало многое, и прежде всего радость интеллектуального общения. Они пережили вместе много тяжелых лет, лет, когда люди боялись откровенно говорить даже с собственными женами. Дамоклов меч ареста висел над их головами. В эти страшные годы (где-то после окончания войны) Эйзенштейн показывал папе рукописи великого режиссера Мейерхольда, арестованного в 1939 году. Архив Мейерхольда после его ареста был спрятан у Эйзенштейна на даче, на втором этаже в деревянном стенном шкафу, и я видела, как папа и Сергей Михайлович вдвоем разбирали эти папки. 

После смерти Сергея Михайловича папа настоял на том, чтобы после вскрытия был сохранен мозг Эйзенштейна. Его поместили в большой стеклянный сосуд с формалином. Этот сосуд папа принес домой и поставил в холодный стол, который зимой служил нам как холодильник. Разумеется, я ничего не знала об этом. Я только видела, что Оля сердита и чем-то недовольна. Вечером я случайно заглянула в холодный стол и увидела очень широкую стеклянную банку, в которой лежало что-то похожее на ядро гигантского грецкого ореха. Я заинтересовалась и приподняла крышку и почувствовала резкий запах, от которого стало сухо в носу и перехватило дыхание. Я закрыла крышку и побежала к Олюше: «Оля, что там такое?» Она не ответила на мой вопрос, только сердито говорила будто бы сама с собой: «Говорила я ему, нельзя такое дома держать!» 

Позже в этот вечер я узнала от папы, что это мозг Сергея Михайловича. Папа говорил мне, что мозг гения должен быть сохранен для науки. Но я плакала и кричала, чтобы его скорее унесли из дома… 

Мозг Эйзенштейна хранится в Москве в Институте мозга, а фотографии лежат в нашем архиве вместе с другими материалами о Сергее Михайловиче: его рукописями, рисунками, записями бесед, текстами папиных докладов об Эйзенштейне».

Эйзенштейна похоронили на Новодевичьем кладбище в Москве. Его могила находится недалеко от могилы Выготского.

С 1920-х годов Лурия считал Эйзенштейна образцовым представителем московской культуры, напитанной психоанализом, хотя его важнейшие деятели исчезли в годы сталинского террора и о них не было ничего известно вплоть до начала девяностых, после распада Советского Союза. 

Трудно точно сказать, когда именно Эйзенштейн лично познакомился с Выготским и Лурией. По словам Елены Лурия (1994), отец начал общаться с режиссером в период между концом 1925 года, после премьеры «Броненосца „Потемкин“», состоявшейся 25 декабря, и началом 1926 года. Сам Лурия вспоминал в своем выступлении 19 февраля 1962 года в Московском университете, что посещал дом Эйзенштейна и чаще обсуждал с ним проблемы психологии, чем кинематограф, — в частности, соотношение художественного выражения и творчества. Интерес Лурии к кино, театру и искусству в целом в то время поощряла в том числе и его первая жена, театральная актриса Вера Николаевна Благовидова. Его первый брак продлился с 1923 по 1929 год. В конце двадцатых годов Лурия вместе с Эйзенштейном провели ряд экспериментов над воображением и движением с использованием гипноза. Вот расшифровка экспериментального сеанса, проведенного в присутствии режиссера:

«Протокол опыта 13.XII.28

Испыт. М. И.

Внушается движение по кругу слева направо; движение должно напоминать прогулку по кругу в Алупкинском парке. Круговые движения должны быть сделаны два раза; глаза должны быть полуоткрыты, но окружающее не должно восприниматься.

Испытуемый на сигнал встает, выходит в соседнюю комнату и начинает двигаться по кругу.

Экспериментатор: Посреди площадки стоит колонка, на ней что-то лежит.

Испытуемый глядит в центр круга, замедляет движение и непосредственно устремляется к центру, двигаясь по направлению сворачивающейся к центру спирали.

Экспериментатор: Вы замечаете, что на колонне лежит прекрасная груша. Вам очень хочется пить и вы хотите взять грушу.

Вы колеблетесь, брать ли вам ее, ведь вы боитесь, что вас укусит оса… Но вот желание пересиливает… Вы решаетесь взять грушу… Вы берете ее и идете в другую комнату. Оса улетела…»

С помощью подобных экспериментов пытались изучать то, как сознание воображает и воспроизводит реальную ситуацию и соответствующие движения; этот психологический феномен очень интересовал режиссера. Гипнотизером на сеансах выступал Ю. В. Каннабих (1872–1939), мастер этой техники и значительная фигура в русской психиатрии и психоанализе первой трети прошлого века. В период своего участия в экспериментах Лурии и Эйзенштейна Каннабих был председателем Русского психоаналитического общества — как оказалось, последним, поскольку в 1930 году оно закрылось. В начале 1910-х Каннабих основал в подмосковном Крюково лечебницу для нервных и психических болезней, где практиковали психотерапию, методы психоанализа и технику гипноза. В этой знаменитой клинике лечились от душевных расстройств известные деятели русской культуры и искусства, к примеру поэты Александр Блок и Сергей Соловьев, актер Михаил Чехов (племянник Антона Чехова), театральный режиссер Евгений Вахтангов. Среди психотерапевтов, работавших в клинике, был и Арон Залкинд. Каннабих был психотерапевтом Адольфа Иоффе, который был одной из ключевых фигур большевистской революции, главой Военно-революционного комитета, близким другом Троцкого и лидером троцкистской оппозиции. Иоффе покончил жизнь самоубийством в 1927 году, когда его группа стала подвергаться нападкам и преследованию. Иоффе проходил анализ в Вене у Альфреда Адлера, а затем продолжил терапию у Каннабиха. Эйзенштейн также проходил сеансы гипноза у Каннабиха в период между 1935 и 1937 годом, борясь с депрессивным состоянием, которое охватило его после возвращения в СССР из поездки в Америку.

Троцкий и Иоффе были самыми важными политическими фигурами, способствовавшими распространению психоанализа в России. Они видели в нем движение революционного характера, способное внести вклад в создание нового человека. Благосклонность троцкистов к психоанализу стала главной исторической причиной остракизма, которому он подвергся в России во второй половине 1920-х годов.

Уже в период работы над фильмом «Октябрь», до 1928 года, можно говорить о том, что Эйзенштейн сформировал с Выготским и Лурией дружескую «команду». В группу также входил лингвист Николай Яковлевич Марр. Они дискутировали о киноискусстве с эстетической и психологической точки зрения. Эти друзья очень помогли Эйзенштейну в середине тридцатых годов, в период глубокого кризиса.