Гуано — основа плодородия будущей суши

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Евгений Стрелков. Формула Волги: очерки художника. М.: Новое литературное обозрение, 2026. Содержание

Волги, любовно описанной Василием Розановым в очерке «Русский Нил», методично отснятой Максимом Дмитриевым в фотоцикле «Волга от истока до устья», а до того скрупулезно зарисованной братьями Чернецовыми с обоих бортов специально оборудованной барки, — так вот, той Волги давно нет: перетянутая жгутами-плотинами, она вспучилась искусственными морями, переменив и водный режим, и местный климат, и жизненный уклад обитателей ее берегов. Все изменилось. И власть, сотворив все это (пусть не за семь дней, а за два десятилетия), вдруг захотела понять: что же именно изменилось и насколько сильно? Так в поселке Борок вблизи навсегда ушедшей на дно Мологи, в фамильном имении «шлиссельбургского узника», героя-народовольца Николая Морозова (и во многом на основе морозовской же лаборатории — филиала Естественно-научного института имени Лесгафта), в 1956 году возник уже упоминавшийся Институт биологии внутренних вод. 

Склонная к конвульсиям и странным поступкам власть назначила директором института другого героя — полярника Ивана Папанина, начальника легендарного дрейфа 1937 года на льдине у Северного полюса (Папанин — Ширшов — Федоров — Кренкель — в детстве в книгах я разглядывал маршрут этой льдины и фотографии «папанинцев»). Вполне в духе времени сошлись лед (полярник Папанин) и пламень (революционер Морозов), а также пафос радикальной переделки мира и вера во всесилие науки, которая, если что вышло не так, — поправит… Интересно, что в Борке, как уже упоминалось, жил и трудился друг поэта Осипа Мандельштама Борис Кузин, сторонник неортодоксальной биологии, отрицавший многие аспекты дарвиновской эволюции. Кузину Мандельштам посвятил стих «К немецкой речи», где есть такие строки: «…звук сузился, слова шипят, бунтуют…» — и хочется переспросить: слова? или волжские струи, зажатые бетонными ребрами сливов плотин и стенами шлюзов? О занятиях с Кузиным Мандельштам писал: 

«Мы раздирали идеалистические системы на тончайшие материальные волокна и вместе смеялись над наивными… пузырями вульгарного материализма». 

Однако эти пузыри оказались не так забавны: судьба Мандельштама общеизвестна, а Кузин в 1935 году отправился в ссылку в безводный Казахстан, однако в 1953-м вернулся в Борок, где до конца своих дней был связан с папанинским институтом. Интересно, что Папанин причастен и к созданию академического Института экологии волжского бассейна в Тольятти. А там неоднократно бывал с лекциями энтомолог и систематик Александр Любищев, тоже эволюционный вольнодумец. Этические основания собственного мышления, нежелание следовать в общем русле (опять речная метафора!) риторики «покорения природы» и евгеники выталкивало Любищева из магистрального в маргинальное — он искал кристаллы истины в, казалось бы, давно отработанной породе: ламаркизме (как и Борис Кузин), номогенезе, «взаимопомощи животных» у анархиста князя Кропоткина. 

«Эпигоны… теряют высокие качества основателей учений… и превращаются в догматиков, тормозящих научный прогресс», — замечал Любищев, а в письме Хрущеву выводил это общее замечание в конкретную плоскость, отмечая «несчастья и позор, которые принесли и продолжают приносить Лысенко, его приспешники и подпевалы моей родине и моей науке». 

Порожденные корыстью и глупостью научные химеры оказывались вполне жизнеспособными — хоть и на время. Химерой, то есть соединением разных организмов, стала и сама Волга, сохранив что-то от реки, но получив нечто и от озера, и от моря. Спрямление речного фарватера и дешевое электричество от гидростанций — вряд ли это справедливая цена за затопление лугов и пажитей, сел и городов (Пучеж, Корчева, Молога, Ставрополь-на-Волге). Ведь исчезла не только речная природа — исчезла и речная культура, так любовно зафиксированная Розановым, Дмитриевым, братьями Чернецовыми и многими-многими другими певцами, исследователями и изобразителями Волги. Не исключено, что когда-то Волга вернется в прежнее русло — на эту мысль наводит и мировой (пусть пока редкий) опыт по осушению водохранилищ, и некоторые художественные и поэтические фантазии, вроде нижеследующей. 

«Девять предложений по осушению Горьковского моря 

1 

Нарезать мелководье штакетниками и плетнями на квадраты десять на десять метров. Обязать местных жителей и приезжих совершать регулярные обходы квадратов водой или посуху, по ходу оставляя в каждом квадрате по единому камню. Камни завозить самосвалами и сгружать кучами по берегам водохранилища, а лучше — ссыпать на плоскодонные баржи, заякоренные по обе стороны от волжского фарватера. 

2 

Углы новообретенных квадратов оборудовать шестами, на которых в сезон дождей растягивать прорезиненную парусину так, чтобы дождевая вода стекала в установленный на дно бак или в плавучую, на якоре, бочку. Обязать местных жителей и приезжих регулярно вычерпывать из бочек небесные воды — и переправлять на огуречные огороды. 

3

Засеять вновь образованные наделы бурым рисом, урожай не вывозить, сгноить — компост обеспечит новых земель прирост на орошаемой весенними паводками литорали. Обязать местных жителей (приезжих удастся едва ли) регулярно пропалывать рисовый огород, окучивать по весне, зимой — обкалывать лед. 

4 

В образованные таким образом рисовые чеки вселить серых гусей. Гуано — основа плодородия будущей суши. Насосные башни по берегам декорировать в пагоды. Обязать местных жителей регулярно давать корм гусям, а приезжих — развешивать колокольчики из фарфора под карнизами насосных пагод. 

5

Меж шестами в углах обустроенных таким образом рисовых квадратов развесить тончайшие сети из китайского шелка. Сети будут задерживать мельчайшие части субстрата из труб Балахнинской ГРЭС, Правдинского бумкомбината, Городецкой судоверфи. Обязать местных жителей и приезжих регулярно счищать пыль и шлак вениками из тончайшей соломы. Частицы пыли и гари, погрузившись в воду залива, усилят густоту придонного ила. 

6 

По центру каждого квадрата пробурить глубокие скважины для сбора излишних вод. Обязать местных жителей подле каждой скважины установить вешку, дабы избежать случайных травм не извещенных о том приезжих. 

7 

В летнее время оборудовать описанные квадраты кипятильными установками и вентиляторами, сдувающими вновь обретенный пар в пошехонскую сторону. Электроэнергию для питания кипятильников и ветряков брать с генераторов Горьковской гидроэлектростанции. Обязать местных жителей и приезжих соблюдать правила безопасности в случае нахождения вблизи устройств электропитания и потребления. 

8 

В зимнее время оборудовать описанные квадраты морозильными установками. Вновь обретенный лед дробить на куски и направлять в коктейльные бары Нижнего Новгорода. Установить в указанных квадратах специальные сепараторы, разделяющие воду горьковского водохранилища на фракции: ледяную, огненную, легкую, тяжелую, мертвую и живую. Тяжелую воду закапывать для последующего образования грунта. Легкую воду сдувать вентиляторами в направлении Весьегонска. Огненную воду закупоривать в бутылки и реализовывать в пунктах коопторговли Сокольского, Юрьевецкого, Заволжского, Городецкого и Чкаловского районов. Мертвой водой орошать сельские кладбища. Живую — ни с чем не мешать». 

Проектировщики и строители Волжского каскада довели до предела стремление титанов Ренессанса вроде Дюрера расчертить весь мир. Они возвели то, что поражает нечеловеческим масштабом и надчеловеческой угрозой. Коллективный град Китеж Средневолжской равнины ушел под воду не в виду врага, а в угоду идеологической блажи, фаустовскому апломбу власти. Что делать в будущем с результатом этого недодуманного дерзания — не совсем ясно. Возможно, потребуется антикаскад (и Анти-Дюрер), что и намечено в нашем поэтическом проекте. Проекте, конечно, фантастичном и ироничном, но при этом для автора, как для волжанина, очень личном и исполненном драматизма. 

Когда сойдет вода и обнажит откосы, 
увидят свет тогда песчаные наносы. 
Исчезнувший ручей. 
Затопленный понтон, 
Исполненный очей 
стеклянных, стрелочных, полуразбитых, щит, 
покинутый средь рыб разнопородных. 
И отпечатанный в породе трилобит — 
турбинный вал — среди себе подобных 
валов в бетонных берегах безводных. 

Стальные панцири, все в утренней росе. 
И звезды в высоте, но, кажется, не все.