Торжество архаичной России

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Мария Рита Кель. Ресентимент. М.: Горизонталь, 2026. Перевод с бразильского португальского Владислава Федюшина. Содержание

Раскольников — еще один персонаж, тут же приходящий на ум в связи с ресентиментом. Это, пожалуй, самый сложный персонаж Достоевского — бедный мечтательный студент, который из отсталой деревни царской России приехал учиться в грандиозный Петербург. Его мать, вдова, возлагает большие надежды на карьеру единственного сына. В самом начале читатель из письма матери узнает, что семья жертвует собой ради учебы сына, а сестра собирается «продать себя» в браке по расчету, чтобы помочь ему остаться в городе. Мать и дочь не обращают внимания на то, что Раскольников, не имея возможности работать, чтобы оплачивать учебу, уже стал «бывшим студентом»: это звание все еще придает ему некоторый престиж в стратифицированном обществе Петербурга, но не избавляет от жизни в нищете. Высокие амбиции юноши заставили его отказаться от возможной работы (переводов, частных уроков), которая казалась ему ниже его достоинства.

— А ты что, умник, лежишь как мешок, ничего от тебя не видать? Прежде, говоришь, детей учить ходил, а теперь пошто ничего не делаешь?

— Я делаю… —  нехотя и сурово проговорил Раскольников.

— Что делаешь?

— Работу…

— Каку работу?

— Думаю, — серьезно отвечал он помолчав.

Как и во всех великих романах XIX века, личная драма Раскольникова является также драмой социальной; в ней обрисована культурная и политическая отсталость России от остальной Европы, особенно от Франции. На этом фоне и разворачивается драма его героев, совмещающих провинциальный склад ума и космополитические притязания: они не понимают моральных и политических основ модерности, чувствуют отчужденность от них. На пересечении этих двух плоскостей рождается ресентимент — не как центральная тема «Преступления и наказания», но как неизбежное следствие положения главного героя, неспособного примирить реализацию (по-своему) «современной» судьбы с опутавшей его (хоть и без его ведома) данностью политической отсталости. Ресентимент Раскольникова, вызванный претензиями, реализацию которых он даже не знает с чего начать, — это ресентимент находящегося под властью тирании консервативного и провинциального русского общества, почувствовавшего свежий воздух из Европы, которая пережила переход к модерности уже в прошлом столетии.

Страдания и нравственные метания, в которых живут герои романа, объясняются тяжелыми условиями петербуржской жизни. Построенный в начале XVIII века Санкт-Петербург стал плодом мечты царя Петра I о величии. Он был возведен на болотистой почве у берегов Невы; в жертву ему были принесены жизни более 100 000 рабочих. Этот огромный город был построен одновременно и как столица, и как «окно в Европу». Однако его модернизаторская миссия была несовместима с царским режимом.

Туда была вынуждена переселиться масса русского населения, что создало армию оторвавшихся от корней, безработных людей, живущих за счет чиновничьих жалований или благосклонности кого-нибудь из сановников.

В поэме Пушкина «Медный всадник» весь город затопляет сильный разлив реки; от воды спасается только императорский дворец, что символизирует дистанцию между обществом и властью: «Стояли стогны озерами / И в них широкими реками / Вливались улицы. Дворец / Казался островом печальным».

Контраст между модернистской миссией города и отсталостью условий жизни его жителей ощущается в текстах таких великих писателей, как Гоголь, Пушкин и Достоевский. Как и поэма Пушкина, роман «Преступление и наказание» был написан полтора века спустя после начала строительства города, в царствование Александра II*. В середине XIX века улицы города дышали атмосферой политических волнений, направленных против векового царистского режима, который сможет просуществовать еще полвека. Противоречивый модернизм Петербурга, который Берман назвал «модернизмом отсталости», породил в населении, ослепленном Невским проспектом, смешанные ожидания освобождения и величия, которые, не оправдываясь год за годом, могли вызвать лишь болезнь нечистой совести, характерную для ресентимента «развитого человека нашего несчастного девятнадцатого столетия и, сверх того, имеющего сугубое несчастье обитать в Петербурге, самом отвлеченном и умышленном городе на всем земном шаре».

Этого и не могло не произойти в обществе, где модернизация стала не результатом экономических изменений и социальных движений, а фасадом, сооруженным консервативным государством.

На первых страницах «Преступления и наказания» Раскольников представлен не как персонаж, испытывающий ресентимент, но как несчастный человек; без дальнейших объяснений мы узнаем, что предыдущий месяц он находился в состоянии «сосредоточенной тоски своей и мрачного возбуждения». Раскольников беден, голоден и растерян. Ему снится лошадь, до смерти забитая извозчиком, и он просыпается в слезах, отождествляя себя с животным, которое поддается требованию работать сверх своих сил.

В первой главе этой работы я определила ресентимент как чувство нехватки, которое, согласно анализу Лакана, возникает из символического ожидания, предвосхищающего реальное и учреждающего в нем недостаток. Символическое ожидание, которое парализует героя Достоевского и повергает его в ресентимент, — это надежды матери на большой талант юноши: «Ну как для такого первенца хотя бы и такою дочерью не пожертвовать!»

В надежде, что мир признáет в нем идеал, который видит в нем мать, Раскольников делает огромную ставку. Когда она не оправдывается, он сталкивается с долгом, становится одновременно претенциозным и слабым. Материнские ожидания заставили его пассивно ждать обещанной реализации, без которой Раскольников не чувствует признания.

Источник его ресентимента кроется в контрасте между ожиданием великих дел и убогостью его жизни; чтобы не сталкиваться с разрывом между идеалами и реальностью, Раскольников отказывается зарабатывать на жизнь доступными способами, поскольку считает, что ему предопределено «думать» о серьезных вещах.

Хотя жертва сестры неприятна юноше, подслушанная в трактире мысль о том, что ради жизни выдающегося человека можно пожертвовать жизнью ничтожества, производит на него сильное впечатление. Разве жизнь одного гения не стоит гораздо больше, чем жизнь десятков посредственностей? Какая-то высшая причина может позволить талантливому человеку, интеллектуалу убить уступающего ему беднягу, если от этого зависит реализация его блестящей судьбы. Эта путаная идея о «современной морали», которая позволяет Раскольникову отождествить себя с таким непонятым гением, приводит его к мысли об убийстве старухи-процентщицы, у которой он заложил свои последние вещи (в том числе часы покойного отца…) в обмен на несколько копеек, которые тут же тратит в трактире.

После долгих душевных терзаний, сомнений, колебаний и чувства вины Раскольников убивает старуху, а также ее сестру, ставшую свидетельницей преступления; он крадет ее сбережения и прячет их в надежном месте; ничем из этого он не пользуется, что подчеркивает никчемность и убогость его поступка. Трусливое и беспричинное убийство — это неуместная месть: Раскольников совершает его, чтобы доказать смелость, которой не обладает, в частном поступке, из которого он неспособен извлечь выгоду. С этого момента долгое повествование Достоевского сосредоточено на мучениях, съедающих главного героя, — раскольника, пребывающего в разладе с самим собой.

Через несколько страниц после рассказа об убийстве двух сестер Достоевский помещает разговор Раскольникова, Разумихина и Порфирия Петровича по поводу опубликованной в городской газете статьи бывшего студента. В ней Раскольников отстаивает точку зрения «современной морали», согласно которой требования и обязанности, ложащиеся на плечи обычных и одаренных людей, различны.

Я просто-запросто намекнул, что «необыкновенный» человек имеет право… то есть не официальное право, а сам имеет право разрешить своей совести перешагнуть… через иные препятствия, и единственно в том только случае, если исполнение его идеи (иногда спасительной, может быть, для всего человечества) того потребует. <…> Второй разряд, все преступают закон, разрушители или склонны к тому, судя по способностям. Преступления этих людей, разумеется, относительны и многоразличны; большею частию они требуют, в весьма разнообразных заявлениях, разрушения настоящего во имя лучшего. Но если ему надо, для своей идеи, перешагнуть хотя бы и через труп, через кровь, то он внутри себя, по совести, может, по-моему, дать себе разрешение перешагнуть через кровь, — смотря, впрочем, по идее и по размерам ее, — это заметьте. В этом только смысле я и говорю в моей статье об их праве на преступление.

На возражение, что такой нравственный закон представляет угрозу для общества, Раскольников отвечает, что столь исключительные личности, способные «сказать в своей среде новое слово», «установители человечества» вроде Наполеона встречаются крайне редко. Социальный порядок гарантирован полным преобладанием посредственностей.

Раскольников, мнящий себя Наполеоном без армии, гением без шедевра, бунтарем без идеи, излагает свои сумбурные мысли в газетной статье. Неспособный сказать «новое слово», которое поставило бы его в ряд великих гениев — установителей человечества, бывший студент меняет местами средство и цель, словно акт убийства другого сам по себе свидетельствует о его исключительной смелости. Только его мать, которая не понимает, что именно она читает, считает статью сына доказательством его больших способностей и предвестником блестящего будущего.

Возникает вопрос: если Раскольников мстит за свое жалкое положение, можем ли мы считать, что он испытывает ресентимент? Как может убийство, совершенное по-настоящему, являться воображаемой местью? Именно ею оно и является. Убийство старухи, акт подлинной трусости, не влияет на нищету и пошлость, в которых живет Раскольников, — и автор дает нам это понять.

Преступление носит реактивный характер. С его помощью Раскольников пытается компенсировать свой ресентимент, но не преодолевает порождающие его причины: уверенность в своем таланте и неспособность его реализовать, мнимое «отсутствие признания» его интеллектуального превосходства. Он убивает процентщицу, чтобы не сталкиваться с тем, что его угнетает.

Противоположностью Раскольникова является распутник Свидригайлов, который не питает никаких моральных иллюзий на свой счет и все же, отвергнутый Дунечкой, доводит свое желание до предела. Свидригайлов, как добрый подлец, высмеивает и притязания, и муки, и нравственные терзания Раскольникова; он обнаруживает преступление, но не обвиняет юношу — ведь и он сам преступал закон.

Просветите новейшими началами. <…> Да я не про то, не про то, <…> нет, я про то, что вы вот всё охаете да охаете! Шиллер-то в вас смущается поминутно.

Перед самоубийством Свидригайлов заявляет, что Раскольников не обладает статусом гения, на который претендует, — ни Шиллера, ни Наполеона.

Большою шельмой может быть со временем, когда вздор повыскочит, а теперь слишком уж жить ему хочется! Насчет этого пункта этот народ — подлецы. Ну да черт с ним, как хочет, мне что.

То, как Достоевский противопоставляет Свидригайлова и Раскольникова, не представляет собой ницшеанской оппозиции между трагическим и ресентиментным героями (несмотря на самоубийство одного и жалобы другого); это скорее моральное противостояние между законченным негодяем и тем, кто раскаивается в содеянном. Для Фрейда эта оппозиция являет собой синтез субъективного расщепления самого автора — гения, предавшегося пороку азартных игр, проигравшего все состояние и получившего «наказание» (за свое бессознательное желание отцеубийства). Только тогда, наказанный за свои грехи, брошенный в отчаянное моральное и материальное положение, Достоевский почувствовал себя достаточно сильным, чтобы писать. Гипотеза Фрейда заключается в том, что бессознательные фантазии об отцеубийстве сделали русского писателя типичным преступником из чувства вины, жертвой морального мазохизма, ведшего его к преступлениям и наказаниям, пока он не смог временно освободиться от мучений, мешавших писательству. Может быть, именно бессознательное чувство вины заставило Достоевского к концу жизни занять консервативные позиции защиты царизма и религии?

Конечный результат нравственной борьбы Достоевского бесславен. После самых ожесточенных боев за то, чтобы примирить притязания влечений индивида с требованиями человеческого общества, он останавливает свой выбор на подчинении мирскому, равно как и церковному авторитету, на благоговении перед царем и христианским богом и на бездушном русском национализме, на позиции, к которой менее значительные умы приходили с меньшими усилиями. В этом слабое место великой личности. Достоевский упустил возможность стать учителем и освободителем людей, он присоединился к их тюремщикам; культурное будущее людей немногим будет ему обязано. Наверное, можно показать, что на такой крах он был обречен своим неврозом.

«Модерная психологическая ориентация», которая объединяет Достоевского с его главными героями, касается предпосылки символического отцеубийства, необходимого для того, чтобы современный субъект мог субъективироваться как self-made — отец самого себя, освобожденный от всякого долга перед предками, — чтобы быть способным строить индивидуальную судьбу. Выходит, смерть отца по воле судьбы имела место как в жизни писателя, так и в жизни его самого интересного персонажа. Затем Фрейд отмечает, насколько опасно воплощение в реальности определенных подавленных желаний, осуждающее субъекта на чувство вины, как если бы он был автором этого воплощения. Моя критика анализа Фрейда концентрируется вокруг вопроса об универсальности моральных предписаний, которые, по его мнению, навязываются в результате «практических интересов человечества». Естественной и функциональной морали Фрейда всегда будет необходимо противопоставлять концепции «генеалогии морали» Ницше. При этом надо задаваться вопросом: какой цели служат такие предписания — например, те, что осуждают бессознательные движения символического убийства отца? Служат ли они экспансии жизни или подавлению воли к власти? В противном случае психоанализ как таковой будет бессилен поставить под сомнение те компоненты морали и культуры, что связывают симптомы невротика с крупными социальными образованиями, которым субъект бессознательно служит.

Как происходит исцеление от ресентимента в «Преступлении и наказании»? Оно происходит не тогда, когда персонаж преодолевает условия, ограничивающие его волю к власти. На нигилизм, который герои, оппоненты Раскольникова, критикуют в своих «современных теориях», Достоевский отвечает не актом утверждения жизни, а христианским покаянием. В Раскольникове нет воли к власти — есть только претензия на нее. Отход от позиции ресентимента начинается, когда, подстегнутый Соней, преступник сдается полиции. Но до последних страниц герой сохраняет высокомерную дистанцию по отношению к сокамерникам, которые кажутся ему смешными в своем стремлении жить мелочной, тусклой жизнью.

И что в том, что чрез восемь лет ему будет только тридцать два года и можно снова начать еще жить! Зачем ему жить? Что иметь в виду? К чему стремиться? Жить, чтобы существовать? Но он тысячу раз и прежде готов был отдать свое существование за идею, за надежду, даже за фантазию. Одного существования всегда было мало ему; он всегда хотел большего. Может быть, по одной только силе своих желаний он и счел себя тогда человеком, которому более разрешено, чем другому.

После мучительного кошмара, в котором его заражали трихины мании величия, сводящие людей с ума, Раскольников принимает любовь кроткой Сони и помощь религии. Женщина в этом романе выступает представительницей религиозности и архаичности, традиционных ценностей, которым угрожает современная нравственность. Соня вновь приобщает Раскольникова к традициям, к ценностям родной губернии, к той глубинной России, от которой он оторвался, переехав в Петербург. На последних двух страницах Достоевский описывает безграничное счастье супругов, до воссоединения которых остается семь лет; все это время Раскольников будет искать опору в Евангелии.

Если Раскольников представляет собой психологический тип, напоминающий «преступников из чувства вины» из фрейдовской теории, то преодоление ресентимента достигается принятием наказания и раскаянием. Разрешение конфликта происходит, когда герой отступает от своих первоначальных притязаний и принимает «посредственность» (простую жизнь, брак с Соней), которая ранее его отталкивала. Хаос, вызванный преступлением Раскольникова, исправляется через восстановление порядка, существовавшего до того, как он пошел по пути интеллектуала в большом городе. В «Преступлении и наказании» восстановление порядка через раскаяние и принятие христианской веры растворяет комплекс аффектов ресентимента, потому что устраняет породившие его предпосылки. Архаичная Россия торжествует над стремлением к модернизации.

Важно также подчеркнуть, что у Достоевского достигает своего апогея психологический, интернализованный, терзаемый конфликтами совести человек. Вся жизнь Раскольникова тратится на субъективные конфликты; единственное его действие — трусливое и бесцельное убийство двух старух. В остальном все «действие» романа для этого героя представляет собой внутренний монолог. Ресентимент перерастает в нечистую совесть: жизненные порывы Раскольникова под мощным давлением оборачиваются против него и превращаются в самоистязание. Даже единственное его явно смелое деяние совершается не ради утверждения свободы, а в результате подчинения неясному императиву Сверх-Я; Раскольников перестает быть рабом (с точки зрения рассказчика), только когда признает присутствие Бога в своей жизни. Когда он отказывается от своих революционных притязаний и возвращается в родную деревню.

«Сила желания», которая давала Раскольникову пусть и нетвердое разрешение выйти за пределы «других», пусть и не говорила ему, куда идти (отсюда и бесполезность его преступления), вновь появляется в «подпольном человеке», созданном Достоевским четыре года спустя. Этот персонаж кажется крайним развитием Раскольникова: осознавая себя слабым, неспособным совершить великую месть тем, кто его угнетает, вымышленный автор «Записок из подполья» выбирает быть больным и злым. Его болезнь — это совесть. Свою дозу наслаждения он извлекает из сочетания злодеяний и нечистой совести.

Внутренно, тайно, грызть, грызть себя за это зубами, пилить и сосать себя до того, что горечь обращалась наконец в какую-то позорную, проклятую сладость и наконец — в решительное, серьезное наслаждение!

В «подпольном человеке» совершенствуется «современный психологический тон», характерный для страдающих героев Достоевского. Главный герой психологической драмы извлекает из своего ресентимента целый ряд пороков, которые демонстрирует читателю своих «записок».

А в самом деле: вот я теперь уж от себя задаю один праздный вопрос: что лучше — дешевое ли счастие или возвышенные страдания? <…> По крайней мере мне было стыдно все время, как я писал эту повесть: стало быть, это уж не литература, а исправительное наказание.

Разница тональности «Преступления и наказания» и «Записок из подполья» в том, что второе произведение, рассказчик которого страдает от обостренной и непримиримой совести, так обнажает механизмы наслаждения ресентиментного субъекта, что создается эффект иронической отстраненности, отсутствующий в первом. В предисловии к цитируемому изданию переводчик Борис Шнайдерман вспоминает комментарий Горького:

«Весь Ф. Нитчше для меня в „Записках из подполья“. <…> Нитчше значительно грубее Достоевского».

Ницше наверняка читал «Записки из подполья»; своему другу Овербеку он писал о безграничной радости, которую вызвала у него эта находка. Возможно, в скрупулезном описании удовольствий и злоключений подпольного человека — человека, который утверждает, что предпочитает высокие страдания дешевому счастью, — Ницше нашел критическую точку зрения, которую дает болезнь и которая позволяет страдальцу понять взаимосвязь между его собственной трусостью, моралью и ресентиментом.