«Не ходи сюда — съедим»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Робер Антельм. Род человеческий. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2025. Перевод с французского и послесловие Сергея Фокина. Содержание

Роман Робера Антельма «Род человеческий» вышел в 1947 году. Это вторая в истории литературы книга о концлагере и ее узниках. Первой был «Концентрационный мир» Давида Руссе, вышедший годом ранее. По-русски книга Робера Антельма, на родине уже ставшая классической, вышла впервые. До выхода «Рода человеческого» в Издательстве Ивана Лимбаха Антельм был в основном известен отечественному читателю как первый муж Маргерит Дюрас, герой ее автобиографического рассказа «Боль» — участник Сопротивления, вернувшийся из концлагеря.  

В издательской аннотации Антельма сравнивают с Примо Леви, переводчик «Рода человеческого» Сергей Фокин ставит эту книгу рядом с лагерной прозой Варлама Шаламова. Однако самое ее начало способно вызвать и другую читательскую ассоциацию — с незаслуженно подзабытым автобиографическим романом Хорхе Семпруна «Долгий путь». И там и там — французские узники, молодые мужчины, некоторые почти мальчишки; и там и там фигурирует транспортирующий заключенных в лагерь поезд (у Семпруна место действия им и ограничивается); и там и там обострены до предела ощущения физической муки. Но там, где у Семпруна в невыносимых условиях возникает глубокое чувство товарищества, где рождается определяющая всю оставшуюся жизнь дружба, у Робера Антельма речь идет о совершенно противоположном — о тотальной отчужденности, когда каждый замыкается в собственном страдании и не в силах видеть мучения остальных. Прежде всего это страдание физическое, телесное: голод, холод, теснота, жестокий понос и одновременно невозможность справить нужду, вши, разбитые очки. Роман Антельма — это в первую очередь повествование о страдающем теле; о человеке, сведенном до границ этого тела; о муках, которые оно способно или не способно вытерпеть.  

В основе «Рода человеческого» лежит философия гуманимализма. Сергей Фокин в работе «Варлам Шаламов и Робер Антельм» определяет ее следующим образом: «Гуманималим — это все еще гуманизм, точнее  говоря, это такая сокращенная, умаленная почти до крайней меры доля человечности, что еще остается, трепещет в человеке, когда он, исчерпав отпущенные ему силы, до неразличимости сливается с все еще живущим в нем животным, превращаясь в странную, непотребную фигуру человеческого отребья. Это превращение, это головокружительное становление-человека-зверем, причем не безразлично каким зверем, не высокопарным романтическим альбатросом или буревестником, а низменной тварью, отвратительной гадиной, насекомым…» 

В свою очередь, «Проективный словарь гуманитарных наук» Михаила Эпштейна определяет гуманимализм так: «Гуманизм по отношению к животным; соединение гуманизма и анимализма. Проверкой истинности и жизненности всякого мировоззрения является его отношение к Другому. Таким Другим в отношении человечества выступает мир животных. Гуманизм как любовь к человеку оказывается ущербным без анимализма, то есть любви и эмпатии к животным как ближайшим соседям человека по мирозданию». 

Таким образом, в сухом остатке, может быть, и не тварь, но тварность — человек как животное двуногое, не покрытое перьями, голое, дрожащее на морозе тело, наделенное слепой волей к жизни, инстинктом выживания прежде всего остального. И это — герой-рассказчик Робера Антельма, это — его товарищи, это — всякий представитель рода человеческого. И это же — враги героев романа, эсэсовцы, причиняющие им всевозможные телесные страдания, которые подчеркивают и обостряют тварность, живущую в каждом. Homo каждый из нас не потому, что он sapiens, не потому, что он грешен или, напротив, добродетелен, а потому, что ему больно, голодно и страшно.

В теле, страдающем теле, нет ничего грязного и постыдного, естественные отправления тоже включены в круг страданий и тем самым политически окрашены, ведь политика — изначальная причина этих страданий. Книга начинается с фразы «Я пошел поссать», но в этом нет ни брутальности, ни, несмотря на напрашивающиеся ассоциации с миром гашековского Швейка, фекального юмора: что естественно, то не постыдно, но в условиях лагеря крайне мучительно. Один из самых ужасных эпизодов романа — во время пешего перехода из одного лагеря в другой заключенных сначала кормят собачьими галетами, а потом оставляют ночевать в соборе, где их охватывает жестокий понос, и это вызывает новую волну эсэсовских зверств. Книга Робера Антельма написана сдержанным, почти репортажным языком, намеренно лишенным художественных приемов, на этом фоне завуалированная метафора «тело — (оскверненный) храм» выступает особенно мучительно и ярко. Сакральное и самое низменное здесь не смешиваются, но скорее стирают друг друга в бесконечной веренице страданий.

Страдая, каждый заперт в собственном теле, и мучения, одинаковые для всех, не влекут за собой солидарности, но, напротив, оказываются средством отчуждения, и в этом, пожалуй, состоит главная цель нацистов — разрушить единство рода человеческого. Заключенные отделены — каждый своей болью — друг от друга; они оторваны от своих близких на воле, потому что те живут нормальной, обыденной жизнью и не могут представить выпавших на их долю страданий; вынужденные работать на лагерных заводах, они отчуждены от плодов своего труда — и даже не в марксистском смысле, а потому, что это труд на благо армии врага, на благо их пленителей. Мало того, само назначение на работу: квалифицированных рабочих — в цеха, остальных — на улицу, в невыносимый холод, — еще один акт отчуждения. Отчуждены обитателя лагеря и от своих лиц — за колючей проволокой нет зеркал. Само страдающее тело, к которому и сводится бытование в лагере, постепенно отчуждается от личности страдальца — истаивает от голода, исходит от болезней, пожирается вшами. Или это личность отчуждается от тела? 

«Мне не создать того, что можно съесть. Вот оно бессилие. Вот оно одиночество, я не могу один обеспечить свою жизнь. Не могу ничего поделать, и в этом безделье тело развивает бурную деятельность по износу себя. Я ощущаю, что оно кусками отпадает от меня, но не могу этому помешать, моя плоть исчезает на глазах, меняется оболочка, тело от меня ускользает».

Конечно, из этого правила есть исключения: вечер поэзии, который организуют узники в стремлении не потерять себя, остаться людьми; трогательная история участников итальянского Сопротивления, отца и сына, которые поддерживают друг друга все время заключения, — но это лишь проблески, подчеркивающие беспросветную мрачность общего тона. Слово «товарищ» появляется у Антельма только в эпизодах, где он описывает массовые расстрелы: наши товарищи — это те, кого мы теряем, и одновременно те, на чьем месте нам посчастливилось не оказаться.

Лагерь — это совершенно особая форма организация быта и пространства, форма несвободы. Казалось бы, особенно близки «Роду человеческому» в отечественной литературе должны быть именно книги — свидетельства о ГУЛАГе, и это действительно так, не случайно процитированная выше работа Сергея Фокина посвящена сравнительному анализу произведений Робера Антельма и Варлама Шаламова. Но мы помним, что человека человек послал к анчару властным взглядом, и формы страдания, которые один из нас может причинить другому, которые может причинить нам неправедная власть, отнюдь не сводятся только к несправедливому заключению. И книга Робера Антельма — честная книга о пределе возможностей страдающего тела — у отечественного читателя может ассоциировать не только и, возможно, даже не столько с книгами Шаламова и Солженицына, сколько с блокадной прозой. Внимание к теме нечистот заставляет вспомнить «советскую Тиамат» Ольги Фрейденберг — образ, наделяющий инфернальным, всеобъемлющим значением «желтую вонючую жижу», разлившуюся из замерзшей и лопнувшей ленинградской канализации. 

Но еще более поразительно другое совпадение, почти дословное, пусть и не буквально. Все мы помним фрагмент книги Ольги Берггольц «Встреча» — о блокадной бане, где среди истощенных, потерявших признаки пола и самой жизни тел появляется сытая, красивая и полнокровная женщина, и ее здоровье, ее вопиющая отделенность от общего страдания оказываются там единственным настоящим уродством:

«И вдруг вошла молодая женщина. Она была гладкая, белая, поблескивающая золотыми волосками. Кожа ее светилась, гладкая и блестящая. Груди были крепкие, круглые, почти стоячие, с нагло розовыми сосками. Округлый живот, упругие овальные линии, плечи без единой косточки, пушистые волосы, а главное — этот жемчужно-молочный, кустодиевский цвет кожи — нестерпимый на фоне коричневых, синих и пятнистых тел. Мы не испугались бы более, если бы в баню вошел скелет, но вздох прокатился по бане, когда она вошла. О, как она была страшна — страшна своей нормальной, пышущей здоровьем, вечной женской плотью. <...> Она была не просто страшнее всех нас. Она была тошнотворна, противна и отвратительна… Да как она смела — такая — войти сюда, в это страшное помещение, где были выставлены самые чудовищные унижения и ужасы войны, — как она осмелилась, сволочь, оскорбить все это своим прекрасным, здоровым телом? <…> И страшная костлявая женщина, подойдя к ней, легонько хлопнула по ее заду и сказала шутя: — Эй, красотка, не ходи сюда — съедим».

И в романе Робера Антельма брезгливость и отвращение — того же накала — вызывают не истаявшие тела доходяг, а пышущее здоровьем тело капо, и так же оголодавшие наблюдатели этих красот — этого безобразия — доходят до, казалось бы, расчеловечивающих мыслей: 

«Один из этих типов сидит на кровати. Он снимает штаны: ноги толстые и белые. У него вид пышнотелой кормилицы, вываленной в тальке. Я всматриваюсь в это тело: все на месте, складки на боках, округлые ягодицы. Отлично сохранился, как засахаренный. Как удобно это тело, законсервированное в банке с жиром! Кругом голодали, а ему все нипочем. Ляжки что гусиные окорочка. А лицо напоминает ягодицу, ухоженную, розовую; это естественный розовый цвет, а не тот, что бывает от мороза или туберкулеза, он естественный. Да, такого можно было бы и съесть».

Но на самом деле это неприятие неестественной среди невыносимого страдания «естественности» и утверждает героев Антельма в качестве подлинных представителей рода человеческого.