«Вы кремироваться собираетесь?» и другие истории

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Современную китайскую прозу в России и на Западе часто характеризуют как магический реализм, фантасмагорию, сюр; отмечают ее склонность к гротеску, бутафории, абсурду. Говорят, что она похожа на температурный сон или галлюцинацию; в аннотациях и блербах то и дело попадаются ожидаемые сравнения с Кафкой и Маркесом. Китайские писатели имеют славу больших выдумщиков, любителей нагнать страху на неподготовленного читателя. 

Однажды испанцы похвалили гостившего у них прозаика Янь Лянькэ за буйное воображение — вы, мол, тот еще фантазер. Только вот писатель Янь Лянькэ свои сюжеты о торговле кровью, принудительной кремации и выплавке стали из кастрюль во дворе не выдумывал — он их брал из китайской жизни. Похоже, что в Китае всякая небывальщина — вещь совершенно реальная.

Юй Хуа. День седьмой. М.: Иностранная литература, 2026. Перевод с китайского Юлии Дрейзис

На русском языке вышел «День седьмой» (2013) — роман Юй Хуа о том, как живут и умирают в Китае. 

Ян Фэй погиб в результате несчастного случая и теперь опаздывает на собственную кремацию. Получив талон на сожжение и заняв место в очереди, он передумывает кремироваться и вместо этого шатается по туманным улицам сайлентхиллоподобного города, где встречает других мертвецов.

Вроде бы смерть должна принести им облегчение, но на деле приносит только хлопоты: оплатить долг за коммуналку, раздобыть урну и саван, отхватить участок получше, выбить себе звание героя посмертно — все в загробном мире китайца устроено точно так же, как в мире живых. 

О персонажах книги никак не скажешь, что они ушли с миром: Ян Фэй, сидя в ресторане, не заметил начинающегося пожара и сгорел; девушка по кличке Крысюня так расстроилась из-за поддельного айфона, что прыгнула из окна многоэтажного бизнес-центра; еще один, полицейский, был убит на рабочем месте обезумевшим трансвеститом, которому после смерти стал закадычным другом, — вдвоем они режутся в шашки и тоже медлят с кремацией, плоти на них не осталось, одни кости.

Что касается мира живых, то перед нами Китай начала XXI века: торговые и деловые центры, успешные молодые люди, головокружительные перспективы, огромные корпорации, заезжие американцы. Описанные выше мрачные происшествия заимствованы автором из китайских газет — скандалов в этот небольшой (279 стр.) роман упаковано столько, что на родине книгу критиковали как «фарш из ленты новостей».

И во всех этих эпизодах сквозит ужас бесконтрольно, хаотично меняющейся страны. Здание морга целиком проваливается в образовавшуюся в почве дыру. Дома на проспекте Мира и Процветания в рамках реновации сносят вместе с жильцами внутри. Почку вам вырежут где угодно, но в других местах дадут тридцатку, и только мы заплатим 35. Если же вы собрались кого-то отпевать и позвали монахов, то накиньте им сверху еще пятьсот — тогда усопший сможет переродиться в США.

За исключением туманного загробного города, большая часть действия происходит в тесных съемных квартирах. Истории их жильцов все как одна упираются в желания простого китайца, которые вполне универсальны: «купить себе классные шмотки, айфоны, провести пару дней в крутом отеле, шикануть в дорогом ресторане».

В этой книге про царство непогребенных нет ничего потустороннего, мистического в нашем с вами понимании; это книга про людей в современном Китае. Мертвые, живые ли — не так важно; они все еще в сознании, все еще суетятся и по-прежнему без денег.

Вам может показаться, что Юй Хуа написал какой-то злободневный фарс про бедняков в бесконечной ловушке, из которой даже после смерти нет выхода. Отчасти так оно и есть, но я бы хотел привести здесь историю из сборника «Записи об изучении духов» («Цзи шэнь лу»), составленного в X веке китайским ученым Сюй Сюанем.

В ней батрак по имени Ху Чэн видит на рынке головное украшение умершей жены, которое он сам же положил ей в гроб. Продавец говорит, что украшение принесла на продажу некая женщина — она подойдет в другой день. Когда Чэн возвращается на рынок, то встречает свою жену. Та сообщает мужу, что была вынуждена вернуться в мир живых и торговать, так как не смогла рассчитаться с небесным чиновником за казенный гроб, в котором ее похоронили. Жена исчезает, а Чэн уходит в монахи. 

Я привожу эту историю в пример потому, что если убрать китайские реалии и скрыть имя автора, то она сойдет за современный хоррор новой волны с мощной линией социальной критики — такие сейчас принято делать в Голливуде. Несчастные бедняки даже умереть нормально не могут и вынуждены с того света включаться в товарно-денежные отношения, чтобы рассчитаться за собственную смерть. Не говоря уже о бюрократизации загробного мира и Небесной канцелярии: все эти божества-чиновники, у которых есть должности, дедлайны, учетные книги...

В традиционной культуре Китая и Восточной Азии в целом вообще много такого, что мы находим современным, неожиданным, удивительно свежим.

Аглая Старостина. Бродячие сюжеты в китайской средневековой прозе. М.: Институт востоковедения РАН, 2024

Китайский поэт, чиновник и эрудит Дуань Чэнши, живший в далеком IX веке, любил записывать разные истории. 

Одна из этих историй повествует о девушке по имени Е-Сянь, которая жила с нелюбимой мачехой. Однажды Е-Сянь волшебным образом получила платье и золотые туфли и отправилась в них на праздник, где потеряла одну из туфель. Потерянная туфелька попала к правителю государства Тохань и тот, зачарованный ее крохотным размером, решил во что бы то ни стало отыскать хозяйку.

Как вы уже догадались, перед вами сюжет Золушки — вернее, самая ранняя известная нам запись этого сюжета, — и пришла она к нам с дальнего юга Китайской империи, из провинции Гуанси. «Эту историю слышал старый мой слуга Ли Шиюань, — заключает автор, — он был родом из пещерного народа». «Золушка» была впервые записана в Китае, что отнюдь не значит, что ее выдумали жители этой страны.

Такому загадочному и неуловимому явлению, как бродячие сюжеты, посвящена работа фольклориста Аглаи Старостиной. В этих сюжетах — с одной стороны, хорошо знакомых, с другой, полностью переписанных по китайскому разумению — мы можем «различить контуры старых историй как бы через пелену».

«Золушка», «Спящая красавица», «Сезам, откройся», «Дочь мастера», рассказы о чудесных механических птицах — некоторые из них множатся, мутируют, обзаводятся десятками версий, остаются на века, облюбованные народом, другие упоминаются раз-другой и гаснут в течение одной человеческой жизни, не прижившись на китайской почве.

Механические птицы, собственно, оказываются настолько обширной темой, что автор монографии выделяет аж две группы: механические птицы как таковые и механические птицы как летное средство. К последней группе относится сюжет о юноше, который, ослушавшись старших, полетел в сторону моря на чудесном деревянном павлине. Веревки аппарата отсырели, юный пилот рухнул в море и погиб, а сюжет напоминает нам легенду об Икаре и Дедале.

Обилие в книге автоматов, устройств, разного рода хитрых приспособлений само по себе наводит на размышления. Автор монографии видит в этом свидетельство «любви средневековых китайцев к усложняющимся технологиям» — что тоже, оказывается, штука далеко не новая.

Петр Балакшин. Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке. М.: Центрполиграф, 2025

Как много вы знаете о судьбе белой эмиграции на Дальнем Востоке?

Петр Балакшин родился в селе Барабаш Южно-Уссурийского края в семье начальника почтовой конторы, детство провел в Хабаровске. Воевал на Румынском фронте Первой мировой, позже уехал в Шанхай, оттуда — в Калифорнию. Открыл в Голливуде первый магазин русской книги; основал журнал «Русский медведь». Плодовитый автор и художник-акварелист. Нью-йоркское издательство «Сириус» опубликовало аж восьмитомное собрание его сочинений.

«Финал в Китае», подробную хронику белой эмиграции на Дальнем Востоке, Петр Балакшин считал трудом всей своей жизни. Сразу после публикации в 1958 году книга вызвала бурную реакцию в эмигрантской прессе — с Балакшиным спорили, его горячо критиковали и так же горячо поддерживали. Сегодня его имя не на слуху, однако эта работа выдержала два издания в 2013 и 2025 годах.

В лице белоэмигрантов, пишет Балакшин, Китай впервые увидел несчастных, беззащитных и бесправных белых людей, которых до этого знал лишь как могущественных богачей, утопающих в роскоши в шанхайских виллах.

Приезжие русские оказались между молотом и наковальней. Их окружал столь же обездоленный китайский народ и обеспеченные иностранные группы; вокруг бушевало противостояние по линиям красного и белого, советского и фашистского, японского и китайского.

В Шанхае новоприбывшие русские эмигранты («мизерабли») мыли рубашки в фонтане в сквере Бридж Гарден, стояли в очереди перед котлом благотворительной кухни, рыскали по городу в поисках ночлега, глазея на фантастическую шанхайскую ночную жизнь. 

В первые годы они, освоившись с языком, занимались торговлей вразнос. Набирали в кредит белье и одежду, закидывали тюк на плечи и отправлялись в китайскую глубинку, где успешно сбывали товар. Китайские власти требовали с русских продавцов взятки, задерживали их за отсутствие документов, обвиняли в шпионаже. Как-то в одной из глухих провинций банда китайских солдат убила десять русских торговцев. 

К середине тридцатых годов эмигрантский Шанхай расцветает; русские врачи, артисты и дельцы берутся обслуживать весь четырехмиллионный город. Предприниматели массово переселяются на главную улицу Французской концессии.

«Нигде за границей, ни в одном иностранном городе не глядели гордо на толпы прохожих сотни и сотни электрических и неоновых вывесок с русскими именами и названиями, как на авеню Жоффр <...> Все магазины и салоны дамских нарядов были исключительно русские; ювелирные магазины, за исключением двух, принадлежали русским; все лучшие фотографические студии, большинство парикмахерских, салонов красоты, кондитерских, аптек были в руках русских...»

Кроме того, русские держали молочные фермы, лабораторию фармацевтических препаратов, мастерские по ремонту автомобилей, электротехники, малярным и плотничным работам. Они также служили в личной охране. Поскольку в Шанхае часто происходили террористические убийства и похищения богатых людей, многие шанхайские миллионеры нанимали белоэмигрантов в качестве телохранителей, будучи уверенными в их неподкупности.

Но эмиграция, замечает Балакшин, это не ветка сирени. Эмигрантская среда была полна громких перекрестных обвинений в прояпонских, просоветских, профашистских симпатиях; под этим огнем незамеченными работали многие шпионы и авантюристы. С началом военного времени гремит череда заказных убийств первых лиц русского Шанхая.

«Финал в Китае» местами напоминает архив политических разведок: читателю приходится продираться через доносы, явки, пароли, версии, забытые аббревиатуры, фамилии и чины японских и советских служащих, описания эпизодов преследования и мер наказания. В «Финале...» жив дух военного времени — что понятно: Балакшин пишет хронику вчерашнего дня, это горячая память. 

Тоскуя по родине, некоторые эмигранты горько обманывались: увидев после войны советскую парадную форму нового образца в витрине харбинского универмага, судя исключительно по лампасам и золотым погонам, домысливали, что теперь, после столь тяжелой победы, советское правительство откажется наконец от прежних жестоких мер; что Советская Россия вернется на прежний национальный путь.

Те, кто сидел в Шанхае до последнего и дождался китайского «красного потока» конца 1940-х годов, в конце концов были выдворены на островок Тубабао на Филиппинах, где, поссорившись с местными чиновниками, ютились в поселке из четырех улочек, одну из которых нарекли Невским проспектом. К концу 1950-х все эти люди растворились в толпе на улицах американских и австралийских городов.

Илья Фальковский. Уход Паренаго или равнодушие национализма. Россия — Китай, XIX–XXI. М.: Напильник, 2025

Однажды писатель Илья Фальковский находит на старом кладбище близ Тулы надгробную плиту ныне забытого адмирала флота Александра Николаевича Паренаго (1847–1908).

Фальковского не на шутку занимает треугольник Япония — Китай — Россия, и Паренаго оказывается здесь идеальным свидетелем: адмирал по долгу службы присутствовал при всех значимых исторических событиях на Дальнем Востоке, при этом сам оставался в тени; командовал испытаниями новых броненосцев отечественного флота, но «не пролил чужой крови» и в целом не оставил после себя ничего.

Надгробная плита адмирала открывает нам путь в настоящую кроличью нору. В первой главе приводится краткая биография Паренаго, вписанная в общеазиатское полотно второй половины XIX века: кругосветные плавания, открытие Японии миру, интересы царской России в Маньчжурии. От этого повествование переходит к восстанию ихэтуаней — значительная часть книги во всех подробностях сообщает нам о сектах китайцев, сражавшихся с европейцами как с демонической силой. Крестьяне из числа ихэтуаней выступали против винтовок, вооружившись заклинаниями, приемами у-шу и слепо уверовав в собственную неуязвимость для пуль. Сразу за этим следует рассказ о Цусимской битве и восстании матросов; следующая же глава называется «Зима в Березовке» и целиком посвящена зимовке в русской деревне.

То в Гуандуне, то на даче под Тулой Илья Фальковский размышляет о том, что у гонимых нет никаких причин самим не превратиться в гонителей, о национализме и о «желтой угрозе». Он углубляется в исторические книги, наводит справки в архивах, держит руку на пульсе китайских общественных настроений, пересказывает статьи китаеязычных блогеров. 

И вот мы читаем о хитросплетениях японской националистической мысли, погружаемся в названия тайных обществ и заговорщические схемы, но следующий параграф открывается предложением «Я купил велосипед и бороздил на нем окрестности». 

Главный мотив этой многожанровой работы — «ксенофобское зерно», стойкая неприязнь к чужакам, проявления которой Илья Фальковский встречает сплошь и рядом. В русской глубинке клички дают по национальностям — Татарин, Армян, Хохол; в ковидном Китае пассажиры автобуса шарахаются от белолицого автора. Резня в Благовещенске 1905 года, беспокойства в Синьцзяне, отчаянный бунт ихэтуаней, суровый китайский локдаун — безучастное отношение к тому, кто живет за чертой на карте, и есть то самое «равнодушие национализма», вынесенное в заглавие книги.

Исследования и взгляды Ильи Фальковского далеки от востоковедения как луна и этим интересны. В промежутках между экскурсами в историю и общественную жизнь Японии и Китая писатель стойко сражается с жизненными неурядицами, хорошо понятными каждому: старый и больной отец, жена и бывшая жена, мошенники, несговорчивые сотрудники разного рода муниципальных служб, возня на даче, проблемы на работе и перелом ноги (Илья Фальковский упал с велосипеда). 

Эту и другие книги автора стоит читать хотя бы ради некоторых историй из китайской жизни, рассказанных как бы невзначай. Вот Илья Фальковский селится близ порта и ходит в харчевню, где проводит время в компании друзей с прозвищами вроде Косая Жердь и Героиновая Карлица. Знакомится с китаянкой в белом платье, которая ждет клиентов на одном и том же углу (по мотивам этой встречи писатель даже снял видеоклип). Вот едет в Синьцзян, чтобы попасть к усыпальнице знаменитого филолога XI века Махмуда Кашгари, и замечает слежку: за ним везде ходит парень в черной футболке «адидас». Один приятель автора, повар-сычуанец по кличке Большой Друг, выбивается из сил, работая в одной из местных кухонь. Работа лишает его жизни в прямом смысле — Большого Друга убивает током вывеска с иероглифом «ресторан».