Женщины и демоны

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Нина Ауэрбах. Ангел в доме. Жизнь одного викторианского мифа. М.: Новое литературное обозрение, 2025. Перевод с английского Инны Кушнаревой. Содержание

Домашние, покорные, миролюбивые; всесильные, страшные, властные; а также падшие, стареющие, ангельские, одинокие, страдающие и истязающие — все это викторианские женщины, какими их видит Нина Ауэрбах, автор масштабного исследования викторианского мира. Ее книга «Woman and the Demon: The Life of a Victorian Myth», впервые опубликованная издательством Гарвардского университета в 1982 году и ныне наконец доступная русскоязычному читателю, предлагает новую оптику для взгляда на старые понятия. 

Так, Нина Ауэрбах, профессор Пенсильванского университета, совершает акт настоящего «интеллектуального разбоя»: она буквально врывается в устоявшуюся благопристойную викторианскую картину мира, где, как мы привыкли думать, томилась в клетке викторианская леди — ангел, прикованный к пространству дома и топосу семейного очага, — и выводит оттуда демона. Демона вполне живого, местами опасного и, что самое важное, наделенного реальной властью над окружающими. 

Суть открытия Ауэрбах — в смене фокуса. Если феминистская критика последовательно обнажала трагические последствия семейных нравов, прикрытых викторианским мифом о женщине как об «ангеле в доме», то Ауэрбах показывает, что миф этот на самом деле был лишь верхушкой айсберга. Под ним же — куда более витальный и критический миф о женщине как о демоническом, полиморфном, жизненном, опасном и трансцендентном существе. 

Главной чертой этого старого-нового-перерожденного творения Ауэрбах называет «способность к трансформации», что отлично объясняет структуру ее книги. Исследовательница реконструирует три центральных архетипа женского мифа XIX века: дихотомия «ангел/демон», «старая дева» и «падшая женщина». И в каждом из них, вопреки официальной морали и проповедям с церковных кафедр, она обнаруживает взрывную энергию, которая пугала и притягивала современников. 

Такая структура, как очевидно уже из беглого взгляда на содержание, подчинена логике не хронологии, а мифотворчества. Ауэрбах будто движется кругами, каждый раз возвращаясь к одним и тем же образам (а иногда — и произведениям), но высвечивая в них новые грани. Очевидно, ее метод — полюбившееся всем в литературоведении пристальное чтение и пристальное же вглядывание. 

Например, старая дева в интерпретации Ауэрбах перестает быть жалкой фигурой, неудачницей на ярмарке невест; да, викторианское общество клеймило ее как социального изгоя и создавало видимость ее мучительной оторванности и как следствие — одиночества. Но именно эта маргинальность давала ей невиданную свободу: свободу передвижения, свободу мысли и, что важнее всего, свободу творчества. Ауэрбах убедительно показывает, что образ старой девы в английской литературе XIX века — от героинь сестер Бронте до мисс Хэвишем в «Больших надеждах» Диккенса — наделен скорее трагическим величием, которое превращает ее из жертвы в пророчицу. 

Еще радикальнее оказывается прочтение фигуры падшей женщины: в то время как традиционная критика видит в этом образе лишь объект общественного презрения и часто — символ мужского лицемерия, исследование Ауэрбах открывает перспективу для понимания падшей женщины как носительницы тайного знания, последовательницы древних жриц. Гремучая смесь чувств — архаический страх-восхищение — просачивается и в викторианскую культуру. 

Самая впечатляющая и, пожалуй, самая визуально убедительная часть книги — анализ иконографии викторианской эпохи. Ауэрбах со своим пристальным вглядыванием и даже вчитыванием смотрит на галерею полотен прерафаэлитов — Форда Мэдокса Брауна, Данте Габриэля Россетти, Уильяма Холмана Ханта — и замечает вопиющее противоречие. Зачастую их картины формально призваны иллюстрировать смирение, трагедию, грехопадение или смерть. Но композиционно, светом, цветом и масштабом они утверждают прямо противоположное: женская фигура в них всегда доминирует. Она занимает почти все пространство холста, взгляд зрителя не может оторваться от нее, все остальные персонажи (если они есть) оказываются лишь статистами. Такая параллель с искусством, незаслуженно ушедшим на задворки истории живописи и существующим в основном в формате атмосферных картинок из Pinterest, кажется очень свежей и дает читателю желанные мгновения отдыха в тексте. Ауэрбах прекрасно подсвечивает противоречие между фактической силой изображений и их формальными сообщениями. Ее трактовка радикальна: типичная, склоненная фигура падшей женщины на картинах прерафаэлитов доминирует, а не подчиняется. Эта «склоненная фигура» — будь то тонущая Офелия Миллеса, кающаяся грешница Ханта или роковая красавица Россетти — парадоксальным образом оказывается центром вселенной, точкой притяжения всех смыслов. Исследовательница заставляет читателей осознать: падшая женщина не просто лежит у ног своих судей — она царит над ними. Ее падение становится вознесением в иной, эстетический план бытия. 

Особого упоминания заслуживает «Голова русалки» сэра Эдварда Берн-Джонса («Depths of the Sea»), вынесенная на обложку английского издания (к сожалению, эта «пасхалка» не сохраняется в переведенном варианте — русская версия книги ласкает взгляд читателей классической «Королевой сердец» Россети, что не менее романтично, но теряет важную для книги образность). В третьей главе «Ангелы и демоны: женское бракосочетание рая и ада» Ауэрбах принципиально останавливается на образе русалки как одном из наглядных, необходимых для «прочтения» викторианского мифа. 

«В своей таинственной гибридной природе, в которой человечность — только внешняя видимость, русалка становится эмблемой викторианской женственности в целом — обещающей человеческий покой, но использующей сверхчеловеческие силы».  

Таким образом, русалка, как пограничное существо, способное к бесконечной трансформации, становится для исследовательницы идеальным символом викторианской женщины: жертва морской стихии и сама сила стихии, объект страха и обожания. 

Безусловно, основное внимание Ауэрбах уделяет литературным или окололитературным текстам эпохи. Кроме хрестоматийных имен — Диккенса, Теккерея, Джордж Элиот, Стокера, — в книге можно найти и массу второстепенных, забытых авторов, чьи романы при таком синхроническом сопоставлении с пресловутой классикой позволяют увидеть, как массовое сознание переваривало и трансформировало пугающие женские образы. Так, исследование начинается с главы «Миф о женственности: жертвы», в которой Ауэрбах выбирает три текста, на первый взгляд слабо связанных: известный всем роман «Дракула», померкнувший рядом с ним в исторической перспективе роман «Трильби» Джорджа Дюморье и «Очерки об истерии» Фрейда. Однако такое соположение как позволяет по-новому взглянуть на вопросы хронологии, которая привычно относит Фрейда уже к XX веку, так и, главное, дает материал для пристального изучения пары «нависшего» мужчины и его кажущейся загипнотизированной жертвы-женщины. Кажущейся — потому что именно к такому выводу приходит исследовательница: 

«Как Трильби у Дюморье, Люси и Мина у Стокера, Х. Д. в мифическом перерождении в роли Елены соглашается подчиниться волшебнику, ради того, чтобы в дальнейшем испытать могущественный апофеоз. <…> миф о введенной в транс жертве, обескураживающий на первый взгляд, в глубине оказывается вдохновляющим. В сущности, этот миф — мечта о преображении, дающем власть над жизнями и над литературой, актуален и в наши дни. Способность к самопреображению, скрытая за внешней виктимизацией, в центре этого исследования; подчинение женщин — оборонительный ответ на эту точку зрения».

Теперь несколько слов о русском издании. Книга, хоть и с большим опозданием, вышла в серьезном академическом переводе, который сохранил всю сложность и нюансировку оригинала. Но это временное отставание оказывается, на удивление, удачным для русского читателя: бесконечные поклоны и отсылки Нины Ауэрбах в сторону феминистской критики, бушевавшей в 1980-е годы, скорее всего, были бы сведены к минимуму, если бы книга впервые вышла в XXI веке, — мода на исключительно феминистскую критику в англоязычном мире почти прошла. Зато для русскоязычного читателя соседство книги Ауэрбах с другими переводными изданиями чудесной серии «Studia identitatis» кажется куда более уместным даже в 2025 году. Переводчице Инне Кушнаревой удалось передать плотный, насыщенный язык Ауэрбах, ее склонность к сложноподчиненным конструкциям и терминологическую точность. Это безусловное достоинство для специалистов, но такое же безусловное препятствие для массового читателя. 

Необходимо сразу оговорить — чтение этого исследования потребует серьезной подготовки. Текст Ауэрбах — это не просто повествование, а интеллектуальные «прыжки веры», которые за автором придется совершать и читателю. Она с одинаковой легкостью переключается с анализа картин прерафаэлитов на биографии сестер Бронте, от критических работ Джона Рескина — к романам Чарльза Диккенса, от образа Свенгали из романа Джорджа Дюморье — к клиническим случаям Фрейда. Она с завидной уверенностью ожидает, что читатель узнает десятки имен и названий с полуслова, что ему знакомы сюжеты малоизвестных повестей и детали полотен, висящих в запасниках британских галерей. 

Книга требует от читателя высокого «входного» уровня: нужно не просто любить литературу XIX века, но и ориентироваться в ней, знать биографии ключевых фигур, разбираться в живописи и иметь представление о социальной истории Англии. Или — иметь возможность и желание без устали обращаться к соседним источникам информации для уточнения очередного незнакомого имени. Без этого многие откровения исследовательницы рискуют остаться зашифрованными посланиями, а блестящие инсайты — пройти незамеченными. Текст перенасыщен отсылками, аллюзиями, требующими мгновенной расшифровки. Это разговор на равных, и, если вы не готовы к диалогу на таком уровне, автор просто не будет к вам снисходителен. Для «обычного» читателя, ищущего легкого чтения или простых ответов на вопросы о прошлом, книга окажется сложной и, возможно, разочаровывающей. Но для тех, кто готов к интеллектуальному усилию, она станет настоящим сокровищем. 

В разговоре о переводе остается только один спорный элемент — перевод самого названия. Дихотомия, вынесенная Ауэрбах на обложку («Woman and the Demon. The Life of a Victorian Myth») оказывается таинственным образом сведена к одному конкретному образу — «Ангел в доме. Жизнь одного викторианского мифа». Остается только надеяться, что образ ангела с обложки русского издания не отпугнет читателей своей внешней патриархальной репрессивностью. Радует оставшееся неизменным слово «миф», столь важное и так умело препарируемое исследовательницей: как она сама подчеркивает во введении, предмет ее исследования — «викторианское культурное воображение, во всем хаосе его внешней несобранности и во всей силе его фундаментальной упорядоченности. Это воображение является по своей сути мифологическим, хотя оно и пытается быть научным, моральным и реальным». Потому что Ауэрбах не отрицает репрессивность викторианских законов и нравов: женщины действительно не имели права голоса, не могли распоряжаться собственностью и часто были заперты в клетку домашнего очага. Она показывает нечто иное: как в пространстве мифа, в глубинах коллективного воображения, женщина обретала иную, куда более грозную власть. Викторианские мужчины боялись своих женщин — и признание этого страха стало косвенным признанием их реальной, пусть и не политической мощи.

Мифотворчество Ауэрбах, или лучше было бы сказать «мифосборка», не освобождает викторианских женщин от репрессий, от которых они, бесспорно, страдали, но предполагает полноту жизни, которую до сих пор исследователи игнорировали.

В конечном счете главное достижение Нины Ауэрбах — не в том, чтобы назвать викторианских женщин «победительницами». И не в том, чтобы представить их жертвами. Она доказывает другое: даже в клетке, даже под гнетом самого жесткого мифа о собственном бессилии человеческая природа находит способ творить, пугать, менять мир вокруг себя. И мифы, которые мы создаем о слабых, часто оказываются зеркалом наших собственных страхов перед их скрытой силой.